Крик боли моей

Я жила с бабушкой. Уже лет 10-12. Теперь и не помню, как мы познакомились, но помню, что всю свою сознательную жизнь прожила с ней. Всякое повидали – и суровые времена, и радостные. Бабушка была, в общем-то, добрым человеком. Делилась со мной всем, чем могла. Мне жилось лучше, чем многим.

Потом за бабушкой приехали дети и увезли её. Я даже не знаю, куда и зачем. Они просто забрали старушку, покидали в сумки кое-какие вещи и выставили меня на улицу. У меня ведь никаких прав, наверное, не было, по их понятиям. Детям до бабушкиной сожительницы дела нет. Они и за бабушкой-то не очень присматривали, почти и не приезжали. Мы с бабушкой вдвоём жили, а теперь осталась я одна у разбитого корыта. Да ещё беременная. Так вышло, случается с каждой.

Временное жильё я нашла в подвале. Неудобно, конечно, было заходить – узкий проход и спуск вниз. Темно, холодно. Хотя, в нынешнюю самарскую жару даже хорошо. Так сложилось, что полагаться я могла только на свои силы и на помощь соседей, которые помогали, чем могли. Но их тоже жалко – у многих дети и прочая живность. Я ходила в поисках пропитания сама по округе. После родов детей приходилось оставлять одних в том неприспособленном помещении. Покормлю, уложу спать и ухожу за продуктами. Самой есть тоже хочется.

Два дня назад, возвращаясь домой, я почуяла неладное ещё издалека. В округе всё было залито водой, по земле стлался едкий дым. Я только увидела пожарные машины и людей, которые столпились у входа в подвал. Мой подвал. Сердце на минуту ёкнуло и остановилось. Ноги подкосились и отказывались идти. Или мне так показалось. На минуту мозг отключился. Но материнский инстинкт взял верх. Я рванула к двери и с животным криком рванула в подвал. Я не замечала дыма, ещё горячих кусков какого-то матраса, выброшенного на улицу. Я ничего не видела, кроме своих детей, мирно спящих с молоком на губах.

Казалось, они так и спали, только под чёрным одеялом. Но это лишь казалось. Это лишь мне хотелось, чтобы так было. Но там, где ещё несколько часов назад лежали четверо моих детей, были только угли и дым. Едкий дым с еле уловимым запахом мяса. Я долго, как безумная, ходила вокруг горстки косточек и обуглившейся кожи. Было страшно поверить, но я даже не думала рассудком. Рассудок остановился, остался там, в прошлом.

Соседки рассказали, что в подвал залезли дети, лет 10-11-ти из этого же дома. То ли игрались со спичками, то ли ещё с чем, не знаю. Никто толком не знает. Только после их игр пожар тушили три пожарных машины, а мои дети сгорели. Говорят, что эти выродки могли и просто поджечь моих детей, баловства ради. Сейчас всякое можно ожидать от детей. Можно ли их только назвать после этого детьми?

Не знаю. Я ничего уже не знаю. Не помню, как выбралась из подвала и свалилась, как мёртвая, под деревом. Какое-то время я ещё не могла ни пошевелиться, ни проронить ни звука. Но потом что-то открылось во мне. Я стала кричать истошно, пронзительно. Крик мой переходил в вой, вой становился стенаниями и словами, обращёнными к невинным душам моих деток. Я просила у них прощения за то, что не уберегла, что не пришла вовремя, что не вытащила хотя бы одного. К крику с просьбой о прощении примешивалась физическая боль от того, что молоко наполнило груди и ломилось наружу, но некому было его дать. Мои дети в нём уже не нуждались.

И только их души жалобно пищали и мяукали в ответ моему крику откуда-то с неба, из глубины моего воспалённого сознания. В их глазах стояли ужас и страх, и полная беспомощность перед человечьим отродьем.

PS: ссылка.

Уже не проснётся

День начался с вида задавленной собаки около остановки автобуса.

В предыдущие два дня я постоянно видел эту собаку, лежащей на солнышке, подставившей свою рыжую зимнюю шерсть теплу, мирно посапывающей во сне. Собаки дождались хоть и холодной, но сухой поры, когда не надо было лежать в луже или на мокрой заснеженной картонке. Кто-то лежал на траве, мирно растянувшись возле банка. Эта спала на асфальте.

Вот и сегодня она лежала на асфальте, только у обочины. Практически та же поза, что и накануне. Лишь кишки аккуратно лежали под животом, и глаз торчал, выдавленный из орбиты. Аккуратно торчал, целый. Собаке только от этого не легче.

Наверное, куда-то хотела пойти ночью или рано утром. Но далеко не ушла.Теперь водители газелей проезжают так, чтобы не давить, а автобусы останавливаются поодаль, не подъезжая вплотную к бордюру. Так и лежит собака немым укором, своим аккуратно выдавленным глазом выражая тихий ужас от произошедшего.

Словно всё ещё спит. Но уже никогда не проснётся.

Васька

Я Васька, упитанный пушистейший кот из одного самарского двора. Жил я у хозяев, не тужил. Кормили меня хорошо. Как холода, выводили во двор в специально сшитой шубке. А соседи-то недоумевали, что за кот такой в шубке и на привязи. Это был я. Всё ещё я. Пока.

Только вот хозяева мои меня выкинули. Чем-то не угодил я им, наверное. То ли кризис и кормить меня стало накладно. То ли устали от моих кошачьих повадок. То ли просто приелся им кот и надоело с ним гулять. Впрочем, гулять со мной перестали давно. Просто выпускали за дверь в подъезд, даже не утруждаясь тем, чтобы открыть дверь на улицу. Порой не выдержишь, сделаешь лужу в подъезде. Хозяевам, наверное, пару раз сказали про мои безобразия. Забыли только сказать, что безобразия я творил не по своей вине. Посади их с утра в подъезде без туалета – ещё не таких луж наделали бы сами. Можно подумать, у кошек есть кнопка резервной остановки системы.

В общем, оказался я на улице. Соседи сердобольные уже заметили меня. Да и как не заметить такого видного кота – пушистый, упитанный, спокойный, красивый. Кот в самом расцвете лет и сил. Вот в таком расцвете я попал из домашних условий в уличные. В самую зимнюю пору. Когда хозяева без лишней необходимости нос на улицу не кажут.

Сижу я целыми днями то у одного подъезда, то у другого. Только не у своего. Не помню, как меня выставляли на улицу. Наверное, было что-то некрасивое и обидное. Может, стукнули или вышвырнули. Не помню. Знаю только, что к своему подъезду меня не тянет, я его даже боюсь. Вот соседка однажды хотела меня занести в подъезд, но я вырвался и убежал.

И ведь что самое обидное. Соседка та, сердобольная, владелица того самого коврика, на котором я не раз устраивал вынужденную лужицу. Но есть на свете люди, которые не считают животных зверьми. А есть на свете люди, которые сами хуже зверей.

Люди меня подкармливают. Даже фотографируют. Заворачивают в чьё-то пальто на стуле у подъезда, чтобы я не замёрз. Только собаки местные на меня ополчились. Рычат, гоняются, озлоблены. Может, природа у них такая, может, просто жизнь заставила стать грубыми и дикими.

А ещё витает вокруг дух Машеньки. Я чувствую, что есть люди добрые, а есть жестокие. И надо мне опасаться не только и не столько собак (от них можно и на дерево удрать), а и людей. От них на дерево не удерёшь. Они могут прикинуться добрыми. подойти и огреть так, что останется от меня только дух.

А пока у меня есть ещё и хорошее тело. Жаль, с каждым днём оно покрывается уличной пылью. Такая шерсть пропадает. А с весной вместо чьих-то ласковых рук в ней поселятся блохи. И только в моих глазах останется недоумение от того, что я выброшен на улицу.

Меня убили

Меня подкинули. Сам я не помню этого. Так посчитали люди, которые проходили мимо, умилялись моей пухленькой пушистой фигуре и забавному виду, которые приносили еду, которые забирали меня на обогрев.

Меня подкинули в заброшенный гараж, где незадолго до этого вывелись и поселились сразу шесть собачек вместе со своими родителями. В одном заброшенном гараже, у которого вообще не было передней стены, дети устроили из коробок и тряпок лежбища. В соседний заброшенный гараж но со всеми стенами собаки забирались на ночь.

Люди приносили много еды. Она даже замерзала на морозе, не успевая быть съеденной. Рядом расположен какой-то богатый офис. Хозяйка их столовой часто приносила мясо и другую еду. Она иногда брала меня к себе погреться. Постоянно днём вокруг нас кружились окрестные дети, которым доставляло большое удовольствие играть с нами.

Собаки меня недолюбливали. Я не из их стаи, не их породы. С породой вообще непонятно. Но я других таких пёсиков с низкой посадкой и пушистостью на улице не видел.

Псы отнимали у меня куски, выталкивали из тёплой кучи. Один раз парень принёс свиные шкурки. Мне досталась хорошая. Одна из взрослых собак пыталась отнять шкурку у меня. Парень отогнал её, и я, уйдя за гараж, сжевал всю шкурку. У той собаки шкурку тоже пыталась отнять…другая собака. Парень отогнал обидчицу у моей обидчицы.

Но я продолжал бегать повсюду с этой стаей. Так интереснее. Ты чему-то учишься у них. Ведь у них целая семья с родителями. А моих родителей рядом не было. Не было братьев и сестёр. Мне пришлось уживаться с этими собаками. Нормально уживались. Спустя какое-то время мы стали вместе играть, хотя шкурки у меня по-прежнему отнимали. Но еды чаще хватало на всех.

А два дня назад меня убили. Я не понял кто меня убил. Собаки ведь не могли. Они могли меня играючи покусать, оттолкнуть, налаять на меня, даже цапнуть хорошенько. Но ведь собаки не убивают других собак.

Я лежал на тропинке. На шее видели немного крови. Как и кто меня убил неизвестно. Только я теперь больше никогда не поиграю с детьми и не побегаю по округе с местными собаками.

Почему люди убивают собак? Люди, наверное, и друг друга убивают. Я в растерянности. Вот кто-то же носил нам еду несколько месяцев, устраивал нам постель, отогревал, играл с нами. Но кто-то и убил меня.

Зачем собаки вообще связались с людьми. Жили бы как волки и не лезли к людям. Ведь если меня подбросили, то тоже люди. От людей, оказывается, исходит зло. И это зло распространяется на всех, на других людей и на собак.

Может быть, нам было бы лучше, если бы людей не было? Собак никто бы не убивал. А меня вот убили. Или избили. Или с досады что-то сделали. Или со зла. Я не знаю. Никто не знает, кроме того, кто это сделал.

Позавчера меня убили, а сегодня уже и тела моего на тропинке нет. Я не знаю где я сейчас. Но я твёрдо знаю, что если бы не было людей, я бы ещё жил. Или нет?

Собачья совесть

Я уличный пёс. Самый обычный самарский бездомный представитель породы дворняжек. У меня, должно быть, есть пара-тройка братьев и сестёр. Где-то есть и мать, хотя я давно уже отбился и брожу по всему микрорайону. Иногда приходится перебегать в соседние кварталы, когда на местных мусорках ничего, кроме картона и бетона, нет, или когда напугают меня ловцы собак. Иногда местная шпана припугнёт пуще ловцов. В общем, на месте не сижу. Если сидеть на месте, ни еды не будет, ни в живых не останешься. Да и для нашего собычьего здоровья надо бегать. И не так холодно. Иногда даже можно найти лакомые кусочки или другие удовольствия.

Люблю наблюдать за людьми. Есть разные. Попадаются добрые души, которые и подкормят и даже приласкают. Хотя таких не так уж и много. Прокорм приходится искать на свалках. Есть сочувствующие, которые ничего не делают, но видно, как в их глазах появляется сострадание. Но они быстро проходят мимо по своим делам. А есть такие, которые хуже собак. Их становится много. Они готовы гнаться с палками за мной, могут пнуть на ровном месте, кидаются камнями. Есть люди, которые просто озлобленные. Они палками не станут бить без причины, но стоит мне только подойти и принюхаться к сумке или взглянуть им в глаза, как они уже готовы обозвать и притопнуть, отгоняя меня подальше.

Часто встречаю собак, которых выкинули хозяева. Им хуже всего. Они ведь привыкли к вкусной еде, даже если это объедки, к тёплой квартире, к мягкому сухому ковру или хотя бы коврику в прихожей. А тут ни еды, ни тепла, ни даже коврика. И выбрасывают обычно маленьких, которые ещё ничему толком не научились. Приходится им в ускоренном темпе осваивать премудрости взрослой жизни и жизни на улице. Есть даже породистые среди таких сирот. Но они быстро становятся похожими на дворняжек.

Есть у нас один враг, кроме людей. Бешенство. Не знаю, откуда оно приходит. Иногда лиса из лесу прибежит и «наследит». А потом по цепочке в собачьих драках или ласках передаётся. И нас люди боятся из-за этого бешенства. Но мы-то не виноваты. Разве хочется нам болеть и умирать, заражать друг друга и людей?

А то, что мы кусаем. Так это либо защита от людей, либо следствие болезни. Над вторым мы не властны. И слюна больная сама падает. А вот в первом случае мы не виноваты. Мы тоже хотим жить. А когда на тебя нападают, надо не вторую щёку подставлять, а зубами отыгрываться.

Ещё нас отлавливают. Но ловят мало. Не успевают всех отловить. У людей странные критерии дальнейших действий. Якобы, если мы небуйные, нас стерилизуют и отпускают, а если огрызаемся, то убивают. Но скажите мне, какая собака станет спокойно смотреть, как её ловят люди? Вот и получается, что большинство признаётся буйными, будь-то здоровая собака или больная. Соответственно, такие свободолюбивые особи идут на бойню. А уж насчёт стерилизации ничего не могу сказать. Всех не переловишь и неперестерилизуешь. Да и сомневаюсь я, что люди станут тратить миллионы на это дело. Могут, конечно, деньги выделить, но на месте их просто спишут себе в карман, а собак прибьют.

Эх, к чему заголовок про совесть? Да просто у собак совести никак не меньше, если не больше, чем у людей. У людей странная совесть: заведут щенка, а потом бросят, когда надоест. Много чего ещё, да надо бежать искать пропитание и местечко посуше и поспокойнее, чтобы до утра переночевать без приключений.

Машенька

Я обычная самарская кошка. Не породистая. Не упитанный пушистый перс, не голая уродливая иностранка, не ещё какая-нибудь экспериментальная помесь. Я – неэкспериментальная помесь соседской кошки Дуси и пришлого кота Васьки. Вася пришёл, сделал своё котовское дело и ушёл гулять в другие дворы. Дуся походила с животом, родила пять котят, в живых осталась я одна, Маша. Остальных соседи утопили. Так они делают всегда, хотя я не понимаю, зачем. Я никогда не видела, чтобы люди топили своих детёнышей, хотя они их могут бить и обругивать. Я даже никогда не видела, чтобы они топили щенят, хотя щенят у нас во дворе каждый год бывает по несколько штук. А вот котят топят: берут ещё слепых и держат в ведре с водой, а потом просто выкидывают на помойку.

Меня не утопили. Моя хозяйка зачем-то взяла меня из кучки и принесла к себе. Не знаю, лучше мне от этого или нет. С одной стороны, я жива и могу даже убежать, если станет совсем плохо. Да и не так мне плохо, как тем бездомным Машкам и Васькам. Было не так плохо до недавнего времени. Но обо всём по порядку.

У моей хозяйки есть дочь, которая то ли не выносит кошек, то ли у неё на нас аллергия. В общем, хозяйке быстро пришлось меня выкинуть на улицу. Не успела я порадоваться своему счастью, как оказалась там, откуда меня забрали. Но и тогда я была в лучшем положении, чем тысячи других городских кошек. Хозяйка не забыла про меня, носила мне каждый день еду, не только молоко и щи, но даже ту еду, что люди придумали для кошек. Наливала-накладывала всё это в тарелочку и сидела рядом, смотрела, чтобы я всё съела. Конечно, я съедала всё с удовольствием. Я была маленькой кошкой, которой надо было расти и крепнуть.

Все соседи, или почти все, полюбили меня. Я всегда сидела на пеньке около хозяйкиного подъезда. Моя чёрная шерстка позволяла мне греться на солнышке, прикрыв мои ярко-золотые глаза. Люди подходили и брали меня на руки, гладили, что-то приговаривали. Одна женщина из соседнего подъезда особенно любила меня. Она всегда по-доброму меня держала на руках, поглаживала и называла Машенькой. И соседи и прохожие часто оставляли на колодце еду и питьё, которое я съедала, а часть оставалась другим котам и собакам. Колодец стал популярным. Но я была самой популярной. Все любили мою чистую чёрную шерсть и золотые глаза, тихий спокойный нрав, степенность и упитанность.

Я жила в подвале. Одно окно было не заколочено, и я могла всегда юркнуть туда или наблюдать оттуда, не принесли ли мне чего поесть. В крайнем случае, если какая-то породистая гавкалка гонялась за мной, я даже могла с лёгкостью взобраться на дерево или газовую трубу. Не люблю домашних высоколобых псов. Если дворняги злы от голода и уличных условий, то домашние-то на что зляться. Зачем я им нужна. Их и так кормят. Ради забавы что ли? Или в них охотничий инстинкт просыпается при виде кошки?

Так я росла и сидела на своём пеньке два года. Через год у нас появилась другая кошка, которую все почему-то обозвали Васькой. Они, наверное, решили, что раз есть Машка, то второе создание должно быть Васькой. Представляете их удивление, когда Васька округлился и дал понять, что скоро родит. Мы дружили, но не тесно. Я по-прежнему жила в подвале, где обитал ещё и серый кот. А Васька жил в теплоцентрали, куда попадал через дырку около люка. К тому же серый его недолюбливал и обругивал.

Этим летом хозяйка снова засобиралась на дачу. Она взяла Ваську. Его детёнышей разобрали. А моих незадолго до этого утопили. Почему-то меня спасли, но оба моих выводка постигла та судьба, которая меня миновала. В общем, осталась я одна. Серый куда-то пропал. Наверное, пошёл делать котовские дела в соседние дворы.

Однажды я вышла погреться на солнышке, проведать колодец и размять косточки. А когда вернулась, окно в подвал оказалось наглухо заделано так, что я не смогла бы туда пролезть. Сил моих лап не хватило на то, чтобы хоть уголок отогнуть. Я даже подозреваю, что какая-то соседка, из партии нелюбителей кошек, сделала это специально. А зачем? Я ведь не гадила в подъезде. Я не мяукала под окнами. Я не драла чью-то одежду. Но у некоторых бабок руки чешутся. На этом чёрная полоса не закончилась.

Через несколько дней я уже ползла, если это можно так назвать, вдоль дома. Меня встретила та соседка, что особенно любя гладила и называла Машенькой. Крови она не видела. Крови почти не было. Меня избили так, что всё внутри, наверное, было перебито. Какой-то бабке не понравилось, что я юркнула в подъезд. Я ведь просто гуляла. А она не только стала орать, но и пинками выгнала меня. Хватило пары пинков. Если у той бабки и осталась сила, то она вся ушла в пинки. Да ещё веником меня огрела. Чудом не попала в глаза.

Я ползла, не зная, сколько ещё смогу ползти, куда я иду, что мне делать. В глазах были только слёзы, но они быстро высохли. Добрая соседка не видела ни слёз ни крови. Она только широко открыла свои глаза, быстро сообразив, что я как-то странно ползу. Она поняла, как мне больно. Но она ничего не сделал, не могла сделать. Она пошла домой, наверное, чтобы принести мне попить. Но когда она вернулась, я уже вползла в какую-то дыру под крыльцом другого подъезда.

Больше меня никто не видел. Я не знаю, осталась ли я жива или я умерла. Через несколько недель добрая соседка видела чёрную исхудавшую кошку и решила, что это я. Может быть, это была я. Может, это была другая кошка. А может, это была моя душа, которая пришла ещё раз взглянуть на двор, где я прожила мирно и, в общем-то, счастливо так долго. Но так мало даже для короткой кошачьей жизни. Люди не забыли меня. Они постоянно оглядываются на тот пенёк, надеясь, что я там снова сижу. Но там не сидит уже даже моя душа.

Два брата

Нас двое. Один рыжий, а другой белый. Мы ещё совсем маленькие – можем легко уместиться в не очень крупной ладони. Нам ещё трудно всё время держать открытыми глазки. Нам бы спать и сосать мамку целый день. Мы даже не успели ещё извозиться в уличной пыли. Где нам возиться, если мы целый день жалобно скулим и бегаем от столба к столбу или от прохожего к прохожему в переходе под проспектом Кирова и улицей Победы. Нас ещё не научили, как и куда надо писить и какать. Мы маленькие щенята.

Нас подбросили. Наверное. Мы не очень хорошо в этом разбираемся. Наверное, наша мамка «залетела» вопреки хозяйской воле, и мы не были включены в семейные планы. А иначе как бы мы оказались в переходе? Если бы наша мамка была бездомной, мы бы были сейчас с ней. А так, нас, скорее всего просто подкинули в переход. Хорошо ещё, что не утопили или не прибили другим человеческим способом. Человеческим, потому что люди так с нами поступают. Не собачьим ведь? Собаки не подкидывают своих детей в переходы.

Мимо бегут люди. Мы не успеваем за ними. У нас ещё короткие лапы и глаза в слёзках. Мы надеемся, что кто-то нас отнесёт к нашей мамке или хотя бы приласкает и накормит. Ну пожалуйста! Пожалейте нас! А в ответ только топот ног и гул голосов в переходе, да шум машин наверху. Мы ещё не очень хорошо знаем, что там наверху. Но подозреваем, что там ужасно интересно и опасно. Только бы нас не занесло наверх, а то раздавят не глядя. Проедут дальше и не вздрогнут, когда маленькое существо без голоса (человечьего), без прав и Конституции будет содрогаться в предсмертных муках полуразмазанного по асфальту существа. Лучше уж здесь в переходе, хоть и сквозит уж больно сильно.

Ой, мне перед носом поставили какую-то посудину с красным чем-то. Надо разнюхать. Я уже чую что-то съедобное. Оно ещё и мягкое, жидкое, вкусное. Я такого вкуса не помню. Откуда мне помнить. Тут и моему брату поставили такое же. Только ему досталось светлое.

Кто это нам подкинул? Какой-то парень, который уже пробегал мимо минут пять назад. Он ещё так жалостно посмотрел на нас. Но мы этого не видели, потому что мы даже голову ещё не задираем. Мы просто скулим и надеемся на чудо. И вот чудо пришло. Нам каждому досталось от того парня по вкуснятине. Каждому целое корытце. Надо съесть побольше, ведь мы уже поняли, что нам здесь голодно и холодно. А такая вкуснятина больше не перепадёт. Надо съесть побольше и потом можно будет поспать в уголке или под прилавком с конфетами. Парень посмотрел на нас, лижущих йогурт, и побежал дальше. Спасибо ему. Вот бы побольше таких парней!

Но ещё лучше, если нас вернут мамке, которая будет нас кормить и защищать, обогревать и укладывать спать. Ещё лучше, если бы нас и других щенят и котят не выбрасывали на улицу. Поступайте с нами по-собачьи. Собаки своих не бросают. Почему люди поступают с нами по-человечьи? Мы же такие маленькие и так хотим ласки и заботы. Как же тогда люди поступают друг с другом, если они нас выбрасывают и подбрасывают, пинают и давят?